«АШУТ»

хаим сутин туша  На площади Данфер-Рошро толпились люди всевозможных мастей. Наперегонки они запрыгивали в проезжающие мимо фиакры, расходящиеся во все стороны. Цветочницы игриво лавировали между спешащими по делам клерками, булочник своими мясистыми руками жонглировал свежеиспеченным багетом, бутблекеры пересвистывались на разные лады в надежде завладеть самыми пыльными прохожими. Город дышал, вибрировал, источал особенный, свойственный столицам запах.

  Недалеко от площади по выходным торговцы, стекавшиеся со всех регионов, сооружали торжище, на котором всяк мог найти самый разнообразный товар — от свежеподстреленной дичи и вина полувековой выдержки, до диковинных мечей, выкованных кузнецами-богатырями, и полуистлевших манускриптов. Базар привлекал всех: и дворянскую знать, что семенила на помостах на мысочках с приподнятым подолом, и простолюдинов, и бедняков, что лакомились в чужих карманах.

       В этот раз ярмарка привлекла и его — выходца из самой неудачной профессии, по крайней мере для него самого. Он был нездешним, но изо всех сил старался походить на местных, примеряя на себя чужой язык и чужие повадки. Встав спозаранку, он надел свой парадный, но изрядно потрёпанный костюм и направился на рынок, что постепенно разрастался по мере того, как торговцы открывали свои прилавки. Светило весеннее солнце, но в воздухе копилась прохлада, которая ощущалась ещё больше с внезапными пронзительными порывами ветра. Он поднял воротник, пытаясь закутаться в него, словно в шарф. Полуистлевшие манжеты обнажали его небольшие изящные и слабые, как у ребёнка, кисти рук. Копна жёстких по-крестьянски подстриженных волос развевалась в такт нарастающих потоков ветра. Темные, глубоко посаженные глаза под набухшими покрасневшими веками смотрели пристально вперёд, словно, держали на мушке цель. А цель у него была!

    Миновав десяток-другой бакалейных, фруктово-овощных, рыбных и других красноречивых прилавков, он наконец встретился лицом к лицу с предметом своего неподавляемого вожделения. Он стоял перед ним, не в силах совладать с экстатической дрожью, пронизывавшей все его тело от макушки до кончиков пальцев. Он следил своими чёрными глазами за ещё, казалось, пульсирующей кровью, медленно стекающей по открытым артериям. «Это истинное творение!», — подумал он и сделал взмашистый шаг к прилавку.

      На следующий день в его просторном ателье на третьем этаже дома номер двенадцать по улице Мон Сен-Готар становилось невыносимо душно. За бессонную, но весьма плодотворную ночь он выкачал весь воздух. Он работал интенсивно, не щадя себя, стараясь успеть в намеченный им срок. Изоляция шла ему на пользу, и он бережно удерживал свое вдохновение, словно нес чашу, доверху наполненную кровью Христовой. А кровь тем временем перестала сочиться из открытых артерий и практически полностью высохла, однако запах в студии становился нестерпимым. Он не слышал его, но с сожалением замечал процесс неминуемого разложения, от того начинал работать с удвоенной силой. Он не видел ни день, ни ночь, лишь изредка выходил на балкон раскурить сигарету. Его одежды превратились в сплошное масляное пятно, а студия больше напоминала скотобойню из-за повсеместно осевшего краплака.

      Спустя пять дней после добровольного затворничества, он услышал громкий стук в дверь. Он замер, затаив дыхание, пытаясь создать видимость отсутствия кого бы то ни было дома. Стук раздался снова с удвоенной силой, и это уже был целый ансамбль, состоящий из нескольких десятков недовольных кулаков. Он сделал шаг вперёд, неуклюже задев рукавом банку с лаком. Она молниеносно низверглась на пол, разлетевшись на мелкие кусочки. Скрыть неодушевленность квартиры было уже невозможно. Он взялся испачканной рукой за дверную ручку и тихо приоткрыл дверь, которая с противоположной силой тут же распахнулась. В студию ворвались несколько человек и тут же попятились назад, зажимая носы рукавом, при этом продолжая выдавливать из себя неудовлетворительные звуки. Их взору предстала зловещая картина: в слабо освещенном углу комнаты, над обеденным столом, на крюках была подвешена полуразложившаяся разделанная бычья туша. Постоялец студии представлял не менее гнетущее зрелище: растрепанные сальные волосы, свисающие с высокого тяжелого лба на воспаленные глаза, вспененный рот, грязные босые ноги. Толпа ревела, комната накалялась, он стоял смирно, будто окоченевший. Его пронзительный угольный взгляд был устремлен в одну, очень осязаемую точку, от которой исходил свет. Он бормотал: «Ани раэв мэод, ани раэв мэод…», при этом его лицо размягчалось и начала появляться тоскливо-торжествующая улыбка. Он перестал слышать какие-либо звуки, кроме стука своего волнующегося сердца. Сквозь плотную завесу людского гнева, заполнившего комнату, он смотрел на свое законченное произведение. Краска медленно оседала на полотне, туго обертывая все болезненные, выпуклые мазки. Эмансипированная красота мира была заключена в огромном разрубленном куске мяса, казавшимся драгоценной шкатулкой, столь яростно и ослепительно кричала его потайная материя.

(© М. К-Б. 2017)