«НАП»

ПАН Врубель     Ночь была тихой и теплой. Где-то вдали, у опушки леса, раздавался монотонный крик кукушки. Легкий ветер ласкал умиротворенные лица отдыхающих на террасе людей — двух женщин и мужчины. Казалось, они уже слишком много времени провели вместе, насладившись многочисленными разговорами и чаепитием, и теперь каждый существовал в отдельности, будто обрел на время свою собственную эфирную капсулу, парящую в невесомости.
Старый месяц отбрасывал на гребень леса желто-розовый свет. Иссиня-чёрное небо расступалось в предрассветных сумерках. Плотная тишина окутывала равнину. Даже река остановила своё течение, замерев в объятиях пологих берегов. Все напоминало постимпрессионистический вымышленный пейзаж, написанный густыми мазками.
Предутренний сон окутал отдыхающих. Их тела застыли в томных позах, будто что-то неведомое вдруг лишило их жизни. Их легкое дыхание наполняло тугой воздух, вбиравший в себя тысячи запахов. Из носика самовара на блюдце звонко и ритмично сочились капли остывшей воды; мухи нагло погружались в хрустальные розетки с клубничным вареньем; воробьи чинно вышагивали по полу в поисках хлебных крошек; ветер нежно трепал кисейную занавеску, отделявшую террасу от столовой.
Небо постепенно светлело, сменив темно-синий цвет на розово-голубой. Заря просыпалась, мало-помалу рассеивая ночную магию. Опаловый туман бодро расстилался над росистой травой. Мошкара суетилась над рекой в ожидании первого выпаса скота.
Первым от сладостного хмельного сна очнулся мужчина. Он широко распахнул свои голубые, почти прозрачные, глаза, пытаясь окончательно прийти в утраченное накануне сознание. Он озарился вокруг, взглянул на спящих женщин, поразившись странности всей картины, героями которой они стали одновременно. На парапет, белевший в туманной дымке, сел ворон.
Мужчина расправил немного спутавшиеся усы и направился в глубь дома. Убранство имения не было роскошным, довольно сдержанным, но в нем царил высокий вкус. Хозяйка Мария Клавдиевна любила сама хлопотать по дому даже в малейших бытовых вопросах. Она являлась страстным поклонником и коллекционером живописи и старинной мебели, а посему в доме насчитывалось более сотни полотен известных и безымянных художников разных эпох. Мужчина шёл по длинному коридору, который больше напоминал картинную галерею. Едва проникающий зарождающийся дневной свет ложился узкой полоской на вышитые ковры ручной работы.
В дверях послышались голоса — женщины проснулись и, тихо переговариваясь, прогуливались по террасе. Мужчина направился им навстречу, поправляя шейный платок.
«Миша, что за наваждение! — произнесла одна из женщин. — Мы спали сном младенца!». Мужчина взял руку своей супруги и горячо поцеловал ее. Вдруг ему захотелось написать ее портрет: в этой розовой сливочной дымке он заметил в ее глазах особый чарующий оттенок, мягкая улыбка, ещё хранящая следы глубокого сна, как будто подсвечивала лицо изнутри.
«Стой, Надя! Ты так прекрасна!», — воскликнул мужчина и стремительно зашагал в дом. Через мгновение он вернулся на террасу с большим чистым холстом и мольбертом. Мария Клавдиевна сложила руки на груди и медленно, будто паря над полом, проследовала в столовую.
Мужчина установил мольберт и разложил палитру. Женщина нежно обняла его за плечи, вдыхая аромат соломенных волос. Они смотрели в предрассветную даль, чувствуя усиливающуюся энергию и зрелую любовь.
Первый мазок лёг на полотно. Широкая вольная линия обозначила контур маленькой женской головки. Взгляд художника постепенно начал приобретать более темный оттенок, зрачки становились шире. Живопись вводила его в исступленное состояние. Он яростно водил кистью по холсту. Дрожь одолевала им — столь неистово он погружался в работу. Он часто поднимал голову и смотрел, казалось, куда-то вверх, будто искал недостающие элементы сюжета. Взгляд его то вспыхивал, то гаснул — неведомая сила направляла движение кисти. Меж тем, женщина сидела с едва прикрытыми глазами, чуть облокотившись о спинку кресла, наслаждаясь благостным моментом тихого счастья и наивысшего творческого порыва.
Через несколько часов портрет на фоне лесного пейзажа был практически завершён. Оставалось доработать нюансы и применить лессировку. Мужчина снял холст с мольберта и аккуратно отнёс его в дом. «Миша! Неужели я не имею права взглянуть на твоё творение?», — воскликнула женщина. Мужчина лишь взглянул на супругу остывшими глазами и улыбнулся. Что-то новое ранее не виданное появилось в выражении его лица, какая-то загадка или новое знание, открывшееся ему в процессе написания картины.
Мария Клавдиевна распорядилась накрыть на стол и подать поздний завтрак. Разговор о картине не заводили, будто и не было этих долгих часов ее создания. Если творец не готов открыть своё произведение, значит ещё не время. Тем не менее, обе женщины буквально сгорали от любопытства взглянуть на портрет. Они переглядывались друг с другом через край чашки, мысленно договариваясь о тайном проникновении в комнату, где находилась картина. Погруженный в свои непроницаемые мысли, мужчина не замечал немой диалог женщин — он поднимал глаза и невпопад улыбался. Казалось, таинственная сила все ещё владела им.
Ближе к полуночи в доме воцарилась тишина. Постояльцы готовились ко сну. Супруги разместились с гостевой спальне на втором этаже. Женщину охватил трепет — она с нетерпением ждала, когда муж заснёт, чтобы покинуть комнату. Она сидела за туалетным столиком, медленно и грациозно расчесывая свои длинные волосы. Мужчина любовался ею и тайно возвращался к мысли о портрете. Через некоторое время он заснул крепким сном. Законченная без творческих мук и тягот картина являлась наилучшим снотворным.
Женщина тихо вышла из комнаты, неплотно затворив за собой дверь. Едва касаясь пола, она спустилась на первый этаж, где ее ожидала Мария Клавдиевна. Они улыбнулись друг другу и как маленькие девочки в стремлении осуществить какую-либо проказу быстро направились в комнату с портретом. В комнате было прохладно и темно — шторы были плотно закрыты. Мария Клавдиевна зажгла канделябр и озарилась вокруг. На стены упали причудливые тени. Старинная мебель выглядела монументально и величественно. Вдруг в отражении зеркала женщины заметили стоявший лицом к стене холст. Обе ринулись к нему. Мария Клавдиевна сделала своей гостье жест, чтобы та развернула портрет. Женщина аккуратно взялась за подрамник, испачканный густой краской, и развернула картину. Из груди Марии Клавдиевны вырвался немой крик. Вместо портрета жены художника на них взирала лесная нежить — морщинистый старик с голубыми фосфорическими глазами, кучерявой бородой, узловатыми корявыми пальцами. Сквозь густые сколоченные волосы, росшие по бокам лысоватой головы, косматым мхом завивались бараньи рога. Казалось, что существо вырастало из пня — так нижняя часть его тела, покрытая чёрными волосами, сливалась с землёй и древесной корой. Колдовская пустота его глаз рождала стихийное хтоническое сознание — бесконечно далекое и непознанное, чужеродное и пугающее.
Спящий в комнате мужчина улыбался.

(© М. К-Б. 2018)